А потом устроилась в оркестр Каунта Бейси, затем – к Арти Шоу и принесла им кучу денег – так много, что Шоу иногда прикуривал от купюр. Она стала первой черной девушкой, которая начала петь с белыми оркестрами – и это было совсем уж невероятно. И пусть к нам ходят все – белые, черные, вперемешку”. И позвал работать Билли.

Именно он принес Билли стихотворение какого-то школьного учителя “Странный плод” (Strange Fruit), положенное на музыку. Билли прочла его и похолодела: стихи были очень страшные – про линчевание. Да что вы прицепились! Попью витамины, мне тут прописали какие-то чудодейственные, и еще волшебных травок – и все, приду в норму. Есть один кудесник-травник, он меня поставит на ноги. Скоро концерт в Монтерее, вы не забыли? Какая больница!”
А на следующее утро она потеряла сознание…

И тут ее пугают тюрьмой! И когда брат посоветовал ей устроиться в бордель, она согласилась. В свободное от основной работы время она мыла в этом же борделе полы и, ловко орудуя тряпкой, напевала себе под нос старинные негритянские мелодии, мечтая о том времени, когда все неузнаваемо изменится – не важно как, как-нибудь. Да что говорить: страшнее того, что она видела девчонкой в Балтиморе, ей больше нигде видеть не приходилось. И тюрьма по сравнению с этим – так, цветочки.

Билли не любила вспоминать о детстве. Когда она написала свою автобиографию “Леди поет блюз”, там было все откровеннее некуда: и про наркотики, и про мужчин, которые сменяли друг друга, словно картинки в калейдоскопе, и про вечные обманы и предательства. Ведь с Луисом она познакомилась при довольно смешных обстоятельствах: своего будущего мужа она буквально выловила из канавы. Он был пьян, весь в грязи, и какая-то шлюха пыталась вытащить у него из кармана кошелек. Билли его отбила, отмыла, согрела, можно сказать, приручила – и все кончилось как всегда.

Но Луис все же был лучше прочих ее мужиков: он хотя бы пытался отвадить ее от наркотиков.